Современный французский философ Бруно Латур как-то заметил, что в последнее время значение слова «дизайн» настолько расширилось, что сферу его применения уже практически невозможно очертить. «Во времена моей молодости, которая пришлась на 70-е годы прошлого века, — вспоминает он, — значение слова «дизайн» касалось исключительно внешнего вида вещей. «Делать дизайн» означало придавать лучший вид или форму какой-то вещи — стулу, машине, ножу, упаковке, лампе или интерьеру, которые без этого оставались бы слишком грубыми, слишком простыми или ограниченными голой функциональностью. Теперь же мы говорим о дизайне целых городов, ландшафтов, наций, культур, тел, генов и даже природы».

Проще говоря, в современном мире дизайну подлежит абсолютно все. Мы больше не отделяем дизайн от функции или смысла, и все сложнее, а скорее, практически невозможно провести сколько-нибудь различимую грань между дизайном и современным искусством. Вместе с тем именно искусство сегодня как раз и выражает это новое понимание дизайна наиболее отчетливо, занимаясь все больше не столько производством объектов, сколько разного рода моделированием (дизайном) пространств, опытов, эмоций, картин мира или способов восприятия. Неудивительно, что вместе с такими трансформациями в художественных практиках изменениям подлежат и способы потребления искусства. Больше не желая ограничиваться своей традиционной ролью объекта созерцаний или размышлений, оно все больше внедряется непосредственно в жизненное пространство, модифицируя его изнутри. Конечно же, такая ситуация предполагает абсолютно новый подход и к коллекционированию, требуя от современных коллекционеров гораздо большей решимости.

Именно такой решимостью и отличается Кристиан Борос — один из самых именитых сегодня коллекционеров произведений современного искусства, основатель успешного рекламного агентства, известного сотрудничеством с такими брендами, как VIVA, Coca-Cola, Siemens. «Это хорошо, что я немного сумасшедший», — говорит он о себе не без кокетства, а скорее, — с гордостью. Свидетельством такого «сумасшествия», очевидно, является то, что живет этот человек в нацистском бункере. Вместе с ним в этом же бункере обитает его коллекция — одна из наиболее интересных в мире, которая включает около пятисот работ пятидесяти семи известных художников, среди которых Дэмиен Херст, Сантьяго Сьерра, Сара Лукас, Ансельм Рейле, Тобиас Ребенгер и другие, не менее известные имена.

Концепцию своей коллекции Борос характеризирует весьма одиозным изречением: «Я люблю искусство, которое не понимаю». На постоянные вопросы журналистов, которые, апеллируя к этой характеристике, пытаются уличить его в неприкрытой безграмотности, он непринужденно отвечает: «А в чем, собственно, проблема? Искусство, которое я сразу понимаю, обычно вызывает у меня скуку. Меня интересуют художники, которые бросают мне вызов, ставят под вопрос мои привычные представления».

Следует отдать ему должное: этот вызов стал основным условием его ежедневного существования. Даже самого краткого обзора авторов, чьи работы представлены в коллекции, достаточно, чтобы понять, что работы, собранные в этом пространстве, — нечто большее, нежели дополнение к интерьеру. Да и само помещение отнюдь не отвечает традиционным представлениям об уюте. Созданный в 1942 году нацистским архитектором Альбертом Шпейером лишенный окон бетонный бункер предназначался отнюдь не для жилья, а для укрытия граждан во время финальной битвы, которая, согласно представлению автора, должна была привести к триумфальной победе Германии. По иронии судьбы во время советской оккупации укрытие для немецких граждан служило тюрьмой для нацистских преступников. Позже здесь был склад для хранения экзотических фруктов из Кубы, поскольку идеально подходил температурный режим, обеспечиваемый стенами трехметровой толщины. А во время бурных 1990-х те же стены стали прибежищем для техно и садомазо-вечеринок.

После того как Борос приобрел этот «кусок истории», он подверг его существенным изменениям — в частности, соорудил на крыше пентхауз. Переоборудованием бункера в пространство для жизни и искусства занимались известные немецкие архитекторы Йенс Каспер и Петра Петерсон, основатели направления Realarchitektur и одноименного архитектурного бюро. Исходя из парадигмы тотального дизайна, — а точнее, из предположения, что пространственные конфигурации не только воплощают сложные общественные и культурные процессы, но и определяют их, — своей целью они видят трансформацию заданных ситуаций посредством новых архитектурных решений.

В случае Бороса им, похоже, действительно удалось трансформировать нелегкую историческую память в весьма комфортный ежедневный опыт, насыщенный к тому же эстетическими переживаниями и духом времени. Сохранив в жилом помещении голые бетонные стены, напоминающие о былой функциональности бункера, они дополнили их прозрачными террасами, открывающими обширную панораму современного Берлина, разнообразными подвижными ширмами, дубовыми панелями, минималистичной деревянной мебелью, а также необходимыми атрибутами роскошного быта — бассейном и камином. Присутствие в этом пентхаузе, который сам по себе является достоянием культуры, выдающихся образцов коллекции, среди которых работы Дэмиена Херста, Вольфганга Тильманса и Элизабет Пэйтон, стирает грань между жилым и выставочным пространством или, если добавить немного пафоса, между искусством и жизнью.

Но невзирая на все ультрасовременные новшества, внедренные Каспером и Петерсен, Борос утверждает: «Мы сделали все, чтобы сохранить тут следы прошедших времен». Важно отметить, что большинство работ, экспонируемых теперь в бункере, были выполнены художниками специально для этого пространства. В сущности, именно оно вместе со своей историей послужило для многих из них основным материалом для художественного осмысления, стало объектом разнообразных артистических модификаций.

Сегодня результаты этих экспериментов доступны всем желающим. Заблаговременно записавшись для посещения, каждый может получить свою дозу уникального историческо-художественного опыта. «Но все же, — замечает Борос, — необходимо помнить, что это частная коллекция, а не музей. Это мое очень субъективное предприятие. Это прежде всего — часть жизни».